Почему-то не говорят, что через считанное количество дней закончатся "подлые нулевые". Наоборот, строят планы на 2012-2022. Ан, глядь, как раз помрут.
Настанут ли "светлые десятые"? Хотелось бы, но вряд ли. Яркие, светлые, экономные, инновационные энергосберегающие лампы оказались - с парами ртути. А у нас еще мусор не научились сортировать. У нас цивилизация, как глянец: бумага рвется, там чернота. Того и гляди, пары ртути окутают города или еще какая-нибудь закавыка от желания недоумков как бы получше.
Так и подъедем к "смертельным десятым". На какой-нибудь ерунде обломаемся. На дырявой декорации.
За подлые годы расплата. За ложь и невменяемость. С горки саночки легко съехали, как с глузду.
А кто их в горку, обратно в ум тащить будет?
Но сперва двум нулям, вместе с миллионами их сослуживцев - в сортир. Как на двери коллективного руководства - 00 - и указано.
Еще немного осталось.
Прощайте, подлые нулевые!

Русская история не человеческого ума дела, это давно известно. Скорее, предмет отсутствующей социотератологии. Зато главное чувство, здесь охватывающее, это - Heimweh, тоска по родине, ностальгия, от которой и все болезни.
Невозможно обрести чувство присутствия среди людей, которых нет, в принципе, как того же Славы Суркова, похваляющегося числом масок, что закрывают не человека, а лишь испорченный родителями воздух. До революции это называли меонизмом, небытием, бесовщиной. Изнутри это ощущается как наркомания отсутствия, охватывающая симуляцию как бы человека. Государство растоптало людей в лагерную пыль, а вертухаи оборотились в общенародную нелюдь, в пыль совковую, и вот, обретя власть, назвали себя почвой нации.
Это та пустота, которую в средние века считали абсолютным злом. Особенно, когда она манипулирует живыми, потому что только так набухает, как вампир, чужими чувствами, кровью, страхом перед ней, безнаказанной властью, доказывая себе, что и все - нелюдь. Им лишь кол в сердечную мышцу, иначе не проймешь.
Прочие деградировали до счастливых ощущений щенячьей возни, хотя бы и в исполнении телевизионных недотыкомок. Таким и при терроре в кайф пропаганда и ясное солнышко. Пока та же погода, которую чекисты, в отличие от денег, еще не прибрали к рукам, выжидает, присматриваясь.
Когда-то ты заключил с миром конвенцию, пришел момент ее разорвать. Смертельный номер: перетягивание времени на свою сторону!
Разбежавшись со всех сил вдруг резко остановиться, чтобы последние зубы выпали изо рта, - вот радость.

Еще немного продвинуться. Еще себя преодолеть. От перемены целей в России дороги к ним не меняются. А твой путь может прерваться в любой момент. Сам продолжаешь его бессмысленной своей волей.
Ибо невозможно идентифицировать себя с окружающим. Это как подписаться быть подлецом. Не все могут. Ни за деньги, ни бесплатно - через сложные на вид, а статистически элементарные умственные сальто мортале генетически обреченного подонка. Ну какая свобода воли в выборе зла может быть у подчекистнутых поколениями дегенератов.
Если есть мораль, говорит себе интеллигентный человек, то России нет. И наоборот: если есть Россия, значит, нет морали. Изволь это принять как взрослый ответственный человек, имеющий и пытающийся прокормить семью.
Эта страна специально создана, чтобы отвлекать от философии, - привлекая к ней. И обратно, - привлекать, отвлекая от нее. Чего стоит одна только идея фикс нормальной жизни, напрочь отсутствующей где-либо в мире, а в России позволяющая сохранять человеческие ориентиры. Другой стороны, в которую идешь, не существует, но и оставаться в подонках, извините.
Кто из нас способен на подробное и терпеливое описание умалишенных, составляющих агрессивное и отвязное большинство окружающих? На Чехова надо учить в медицинском, да и то не получится, но хоть вреда, как сейчас, не будет от писателей.
В конфронтации с безумием находишься постоянно при деле. Должен непрерывно вытаскивать себя за волосы и держать так в состоянии напряженного неучастия. И в трезвом сознании, что вся эта дрянь однажды рассеется, - как та же советчина, как царизм Романовых, как рюриковщина, перунщина, как осенний дым от сжигания листьев, - и ты окажешься в противостоянии нулям, мороку, тени отсутствующих людей, которые тут же перестроятся в новый безумный порядок. И на что, спрашивается, ты тратишь свою жизнь? Делом бы заняться, людей любить, говоришь себе, - но дела все меченые, и народец гнилой, выродившийся.
Зачехлив карандаши, краски, бумагу, медленно движешься по пути к пятнадцатой станции Токайдо.

Думал о записках путешественника, а, оказалось, дневник эпидемиолога. Рутинная работа лаборанта, кишечная палочка, все, что не моча, то само прет из прорванной канализации. Договариваясь об анализе, спроси об объемах каловых масс. Если по шею, то трудно взять пробирку, и коллеги волнуются: "не гони волну, не гони волну!"
Спасибо товарищу Гёделю за теорему о неполноте. Иначе совсем задохлись бы, а так шанс выйти в ничто из разлившейся по окрестностям плеромы. Компас указывает: если Бог сказал не все, что Бог, значит, по Логосу выйдешь, где Бог. И надежда, что это не только игра слов, ума, языка и речи.
Чтобы выйти из тела, надо знать тело. Чтобы выйти из людей, надо знать людей. Литр молитв, мантры манят маньяка, сменял старую инь на молодую, отъянился в дупель. Вдох - вход. Выход - выдох. Где быть вне? В Неве? А неводом не дан неведомый довод? - бормочет обормот. От перемены sum - ergo не меняется.
Будет ли кто, находясь в здравом рассудке, решать логические задачи во сне? При выписке из дурдома пациента проверяют на детекторе лжи. На вопрос: "Вы Наполеон?" отрицательный ответ. Детектор фиксирует - лжет.
«Зачэм абманываэшь, что нэ хатэл убить таварища Сталына?»
Афоризмы валяешь и к стенке приставляешь.
Ночное в ничто. Развел костер, очертил круг, разбил лагерь, поставил палатку, нанес на карту несуществующее место. Яркая, словно электрическая, луна в легких облачках. На ней можно сосредоточиться.

Как говорит даос-политтехнолог, разделывая туши людей, я вижу не их сочленения, я вижу дао бухгалтерской ведомости. Ножик-вжик-вжик, бизнес, ничего лишнего-личного. Наука подлости умеет много гитик.
Когда мы созерцаем собственный нос, пишет мудрец, сопля то сама свисает, то втягивается без наших усилий. Тот, кто не ржет, глядя на даоса, тот не даос.
Как знал, что с людьми не надо общаться. Но затягивало постепенно. Уже выше крыши занесло, уже задыхаешься, а они идут, идут.
Чтобы не быть, надо очень стараться. А чтобы быть, ничего не надо. Не напрягайся, не слушай, что говорят, - сам говори.
Антропологи выяснили, что человеческая речь возникла из желания заткнуть рот реципиенту. Из страха, что тот заговорит первым.
Я криком кричу, что молчу, не бойтесь меня. Но красноречивое молчание еще больший повод высказать тебе все, что о тебе думают.
Не ступая в дерьмо, смертельно обидишь тех, кто его наложил. Они так старались, так талантливо продвинуты, всю территорию пометили, и ступить уже негде, а ты выходишь в какое-то ничто. Они криком исходят, трясутся, служба такая.
Так Гитлер, страдая клиническим метеоризмом, отдыхал душой, воображая грохот пушек. Так он вызывал вопль толпы, чтобы заглушить испускание газов в паузах речи. Так выросшие в отечественном дерьме никуда из него не выйдут, лишь по-всякому переименовывая национальную идею.
Цзин Шэнтань, китайский «гришковец» XYII века писал: «Проснувшись поутру, услыхать, как домашние со вздохом говорят друг другу, что ночью кто-то умер, а потом узнать, что эта участь постигла первого мошенника в городе — вот радость!».

Продвигаясь вперед во времени, сам обращаешься в движущийся лес, то ли картонный, то ли угрожающий, как Бирнамский в "Макбете", но, право же, злодейство должно быть наказано. В мозгу сразу несколько зеркал, которые сводишь в одну картинку, переводя ту в слова. Заблудившихся в лесу складируют в "Надзирать и наказывать" Мишеля Фуко.
Тут и набрел то ли на хутор, то ли на улус, то ли на курень отечественных даосов, благо, в отечестве все отечественное. Вспомнил, как актер Щепкин, восхищаясь в свое время Гарибальди, утверждал, что на Украине знают, что он из запорожцев и настоящая его фамилия Загребайло. Впрочем, запорожские даосы те не наши.
Дефицит вещей, фактов, событий проще всего заменить переизбытком идей. Вот и в осеннем бездорожье с грязью по колено остается уповать на дао-путь. А понос разума то ли лечить, то ли усугублять таблетками местного дао-де-цзина. Ведь тревожно из-за роста невменяемых. Еще и политруки с чекистами оставили по себе большой помет. Ритм бытия скрежещет: дам-по-ушам, сам-хам, крысы цыкают цык-цурюк, тут и придурь при дверях: приди-пидор. Так говорит язык, свидетель верный и истинный, изблевал бы его, как язычарий, с язигой, но далеко до латыни, как тхулхуисту до типперери. Тело-дао-тыр-пыр, собой не владея, как бы и нет тебя, намылившегося из школы дикого гуся лететь западло на запад.
На буйволе под облаками тихо трусишь в сторону западной заставы, где пограничники просят оставить на память автограф. Так расписался, что едва остановили, но успел начеркать, что - по всем правилам атаку совмещают с траурной церемонией по погибшим в ней.
Помню, как мой бывший однокурсник, позиционировал себя как даоса, мечтая заработать четыре миллиона долларов и отдохнуть после этого на всю оставшуюся голову. Что и сбылось у бедолаги, прошедшего дао от референта ЦК до создателя либерального телеканала. Но мечтал о миллионах при дешевой нефти, а получил, нефть и подорожала. Сын советского генерала, задавившего танками "венгерскую контрреволюцию" и допрашивавшего коллег-офицеров по варшавскому пакту перед их расстрелом, мог ли мой бывший однокурсник выскочить из своей советской дхармы? Для ответа можно и в и-цзин не заглядывать, лишь цзин - И?
Лишь старый ребенок Лао-цзы родился от себя самого, развернул из свежих потрохов самостийное знамя даосизма и потом еще 72 раза рождался, разыгрывая ту же шахматную партию с новыми вариантами. А мы рождаемся от своих родителей, и, чем дальше, тем все больше и неотвязней.
Но вот вопрос: с какого момента потертый русский из татарина стал чекистом?

Путешествия без цели не бывает, говорил европеец Кант, так уж устроен человек, в мозгах которого на табло всегда высвечен пункт назначения, которого, может, и нет в природе. И хоть пожимаешь плечами, мол, какая тут, в округе может быть цель, само предположение цели разгоняет кровь в медленно просыпающемся, как старый компьютер, мозге.
Потому что здесь все по-настоящему. Это не то полубессознательное перемещение в пространстве улиц, метро, магазина, автомобиля, гостей, светской жизни, в которое несколько лет кряду погружен машинально, не приходя в себя. Глаза без фокусировки, рот в привычной улыбке, - отзыньте, я вас люблю, все хорошо, идите своей дорогой, я уже насмотрелся, у вас много лет был шанс стать интересными, теперь поздно.
Нынешнее путешествие - это совсем иное. Мы с вами не столкнемся. Не обижайтесь, я вам так же неинтересен, как и вы мне. Вы этого еще не знаете, а я знаю. Забудьте, забудьте, забудьте меня, и я вас забуду, и я вас забуду, я вам обещаю, вас помнить не буду, но только вы тоже забудьте меня. Повторяю я это или у меня так зубы стучат? Не разберешь. Язык уже истолчен в крошку слов. Лес символов пройдя до середины. Остолпел утверждением истины. Я список сволочей прочел до середины. Я слово подрочил, что я хотел сказать. Слепая ласточка в чертог слюней вернется.
Пора в путь. Француз никогда не возьмет в толк, в еду, в аппетит - сырую реальность, которая еще хуже, чем ложь, как говорил Поль Валери, потому что она вне числа и закона. А мы ведь только ее и жрем, да еще грязными руками, да еще рады, что хоть что-то нам выбросили на снег, в грязь, на прилавок. И наверняка потом окажется, что в сырой-то реальности и есть все нужные витамины. Как в той сырой нефти, хлебе, льне, кастрированных мальчиках - чем еще тут начальство приторговывало себе на импортные штучки?..
Хорошо, молчать, сми-и-и-рна! На означающее/означаемое р-р-расчитайсь!

Августин уверяет, что его учитель Амвросий был первым, кто начал читать книги глазами, не произнося текста вслух и даже не шевеля губами.
Что бы сделать еще такого, чтобы молча изменить мир. Жить в пространстве, перестав его замечать? Не отказаться вовсе, но перестать бояться, сказав, что оно тебе впору и поэтому ты сам теперь вместо него. Нам был дан редкий опыт такого быстрого изменения времени, что пространство перестало существовать, и стало возможно из него выйти. Потом, спохватившись, начали было откручивать назад, но фиг вам: мы уже снаружи Санкт-Петербургов с Парижами и Иерусалимами. Еще немного усилий и вместе с осенью выйдем из внутренней Монголии. Главное, не останавливаться. В мире, как в любом организме, есть некие точки, нажав на которые, как в акупунктуре, можешь его обездвижить. Кто бы знал, как хорошо тут, но - по касательной.
Желающие услышать дзенский хлопок одной ладонью могут прислушаться к креветке, как она хлопает единственной клешней: и громко, и помогает в поисках половых партнеров. Вот и ищешь впотьмах точки роста, чтобы зацепиться за них клешней и щупальцем. Кураж тревожит кровь менеджера, гонит ее по круговой. Так процветание провинции греет душу сильнее столичного. В поисках утраченного пространства вышел на перспективы будущего, ан нет его. Онегин приезжает на деревню к дяде, сердце, того и гляди, оттает, но дядя покойник и он французская обезьяна, как его автор.
Тот, кто знает, на какие клавиши нажать, чтобы возбудить собратьев по виду, и потому считающий себя выше их, - ошибся. Обезьян Обезьяныч лишь усугублен в своем развитии, а не превзошел его. Ему некуда, и так хорош. Человек, в отличие от обезьяны, узнается по занятиям мнимологией. Бог создал его с ветерком в голове, для безумного становления Симулякром Симулякрычем, как говорили лет десять назад, пока обличение не стало опасно для жизни.
Потому ищешь не точности, - какой, кому и какого черта?! - а симметрии выражений до полного головокружения. Как говорил Паскаль, делаешь фасад из ложных окон, крутишь фигуру мортале, чтобы в простоте душевной соблюсти видимость себя.

Прототипом Аннушки, пролившей подсолнечное масло, обычно называют Анну Горячеву, она же Анна Чума, она же соседка писателя из квартиры 47, как раз под булгаковской. Но не будем забывать, что Аннушкой звали и домработницу Маяковского/Бриков, что может придать покушению на Берлиоза окололитературный оттенок. Аннушка была и у Пуниных/Ахматовой, но у той твердое алиби из-за ленинградской прописки. Хотя роль прислуги Аннушки в русской литературе вообще и 1920-х годов, в частности, еще не изучена.
Mirabile videtur, quod non rideat haruspex, - странно, что гаруспик не смеется, - бормотал себе под нос Цицерон, повторяя слова Катона-старшего. Думаю, и он бы не засмеялся, увидев нашу жертвенную печень. Сколь ни пей, ни читай, а все не выпьешь и не прочитаешь, говорил один мой родственник. Еще и ауспиции неблагоприятны, - гляньте, как летают птицы под этим заволоченным тучами небом. Вот ведь, где птицы, а где печень, - но все у нас выходит боком. А все потому, что счастливый случай, как карточный шулер, не любит порядочных людей, замечал Бальзак. Это мы - порядочные?..
Хотя, когда темно, свет виднее. Хорошо у нас в стране вечной ночи и кратких беспорядков. Луна то в рост, то в убыль, а мы прём вперед. И во времени то же, что везде: сплошь болота, нормальных дорог нет, по обочине мусор, разбитая техника. Вроде бы будущее недалеко, а не пролезть. Ориентир - Николо-Архангельское. Вот и боярышник попахивает смертью, выделяя запах разлагающегося трупа. А тот - для маскировки - запах спермы. Догадывались об этом Адам и Ева, когда спускались из рая с одним лишь мешочком фисташек? О, сколько нам открытий чудных... Вот уж и хозяйством обросли. Хотя, как повторял на санскрите Федор Щербатской, раньше было так, ныне сяк, а хрен один. Остаются лишь приходно-расходные книги перевода людей и предметов в семантическую статистику, обработанную далековатыми сопряжениями извилин.

У нас нет истории, поскольку у татар нет обычая смотреть назад, о чем сообщает путешествующий по Крыму Эвлия Челеби. Чтобы упавшего не затоптать в кашу, всмятку, в давленое мясо, они связывают хвосты у 10-15 коней, скачущих голова к голове и подтягивающих, тем самым, друг друга. Какая история у тех, кто затопчен или топчет других. К тому же, если все записывать, то получится неподъемный даже для верблюда груз, пишет он.
Муфтий прав, сказав вчера, что российскую империю, выросшую из Московии, основала золотая орда. Притом, что орда лишь отчасти в ответе за паразитизм Московии, торговавшей ордынскими ярлыками, то есть правом собирать для начальства налоги, беря себе с княжеств двойной "откат". На том и разжирели, на века вперед заложив основы "крепкого хозяйствования", когда любой товар по цене вдвое против себестоимости не имеет шансов на мировом рынке. Остается воровать, присоединять, обирать.
Эта коррупционная система противоестественного отбора негодяев существует в пику здравому смыслу, разуму, рассудку, но существует веками. И всякий встает здесь перед личным выбором - философия или смерть. No pasaran! Выбираем великую Россию, конечно, что мы, малые, перед ней! Перед подлой властью с сечинским лицом, деморализованным населением, загаженной природой, которую узнаешь по евроньюс с первого кадра. Что там еще? Великий и могучий крик кулика в родном болоте, от которого плачет любой эмигрант: шутка ли, столько народу и все говорят на русском, в котором и скрип сапога, и мат подростков, и вой алкоголика.
Меж тем, точка невозврата, которой припугивали интеллектуалы, давно пройдена. Взвешена на весах, страна со свистом отправлена без возврата в черную дыру. Ни истории, ни географии. Нам остается лишь яро трындеть о бесстрастии, с которым мы наблюдаем это безнадежное космическое путешествие.

В дорогу набиваешь чемоданчик впрок, благо прочитанное ничего не весит, разве что приснится, вытеснив обычные ужасы. В вечности, может, только и останется, что всю напролет перечитывать, сидя в достоевской баньке с видом из окошка на паутину.
Вот узнал, что опресноки - лепешки из пресного, неквашенного теста (см. маца) вызывают в людях агрессивность из-за нехватки в организме цинка (см. цинковое голодание), от чего помогает популярная в Британии белковая паста "Мармайт", - ишь, до чего антисемиты додумались, сообщает "Книга всеобщих разоблачений". А наш квасной патриотизм, выходит, - самый смиренный, тихий, уживчивый и незлобный, - в отличие от гадов-католиков, которых надо истреблять, истреблять, истреблять! Как говорят в вечную гражданскую: "вот придут наши, они нам покажут!" Единственное, чего не понял, - так брать закваску или нет, разбодяживать бодрую божью натуру цинком или не надо?
У России в мире отрицательная функция, поэтому она выше мира. А у тех, кто внутри нее, возникает многослойное сознание - в отсутствие истины, авторитета, верификации и всеместного нарушения логики. Отсюда западные люди кажутся одномерными идиотами, при подозрении, что мы им - невменяемыми придурками, стоящими вне закона и цивилизации. Думаешь: так оно и есть, - наша сложность химерична как конденсат компенсаций. Химера неустойчива как радиоактивный элемент: в истерике жестоки, при систематическом давлении разбегаемся в стороны, под водку и песню человечны. Но химеру трудно окончательно рассеять, и Россия постоянна в этой периодической системе. Видимо, думаешь, нетвердость рассудка и подлость мрази более соответствует основам существования. И приходится постоянно выбирать между стойкостью ума и изворотливостью гадства. Отсюда технология воспарений: при горящем сопле темечком в небеса, топором по подкорке. Выросла репа большая-пребольшая, да всю ее и снесло по осени.
Меж тем коэффициент культуры рассчитывается по пластике мелких различений. Мы человека толком не можем описать: дерьмо, святой, полный кавалер ордена славы. А вот Евг. Шварц записал в дневнике о ком-то: он человек нежный, а потому, скорее всего, недобрый. Или: вы опьянили нас своим искусством, а с похмелья мы стали еще злее.

За границей интереснее, чем у нас. Там почему-то знают и умеют много больше нашего. Те, кто успел туда сбежать, наверняка не согласятся: хорошо там, где их нет. Но, как учил меня в молодости Александр Пятигорский, будду может увидеть только будда. Иначе говоря, тот, кто сам изменил свою первоначальную природу и потому - увидел и встретился. У нас с другими две разных природы и нам не встретиться, сколько ни эмигрируй и иммигрируй. У нас свое, у них свое, а для тех, кто думает и интеллигентно рассуждает, ни в силах ничего изменить, - промежность.
Эмоционально мы-то ощущаем свою правоту, но когда доходит до рассудка, нельзя не заметить, что вся наша система координат в полном ауте. У безумцев бывает прояснение, у нас нет. И практика, как критерий истины, - по слову классиков, - доказывает изо дня в день нашу выморочность. А мы - петушком, петушком... И Чаадаева в сумасшедшие... Его "история болезни" до сих пор не пересмотрена: консилиума не соберут за отсутствием вменяемых. Поэтому в России возможны только экстремистские организации ума и рассудка. Есть жизнь, убил бы ее; нет жизни, купил бы ее, - как пели в народе.
Но боюсь, что вне пространства, - во времени, - мы все одна личность. И тут уж полный капец: и вина одна на всех, и канат разума тяни без дураков. Да, это отдача от грехопадения.
Извините, что пишу кратко, - у меня бездна времени. Из вечности вообще один звук изойдет, - даже на слово не хватит, - зато какой звук!

Время держит, только когда забываешь о нем. Иначе постоянно проваливаешься, а оно еще и рассеивается как дым. Устраиваясь на привал, думаешь: если не время тут, то не вечность ли? ан нет, брошен на брег пространства.
Время лечит, так как здоровых нет, и лучшая диета - прислушивание к будущему: голое тело обретает форму как на морском воздухе, обтачивается волной. Перец, а не человек - piper non homo - как писал Петроний.
Сверхзадача путешествия не достижение неведомых далей, а оставление знакомой близи. Уход во времени это как прощание со всеми, включая себя. Эффект потрясающий, возвращение исключено.
Но, как обычно, увязаешь во внутренней Монголии, пожирающей мозг и время. Возможна лишь метанойя, - перенос мозга в другое место. Не перепутать бы только с дребезжанием вегетативной системы при магнитной буре. Но и метанойя не спасет от окружающего мясоповала. И тут не вина Адама, а вой и вонь громоздящихся друг на друга поколений местных адамитов.
И странно, что легкомысленность почитается здесь за добродетель, а смерть ничему не учит. Если вы еще и смешливы, то годны на медаль и любовь окружающих, которые меньше вас боятся. Будь весел, оптимизан не думай, и ты образец для подражания. Чем ближе к слабоумию, тем лучше. Оно и специально насаждается: поглядите, какая у нас природа, погода, люди, - счастливы и двуноги, - как хороши и покойны сны. Боженька всех облизал по уши, сделав вторым сортом.
Почему-то никого не удивит приказ удавиться. Наоборот, принесут с собой веревку, как в анекдоте, правда, не для себя, а для соседа, повесить которого - святое, поскольку последнее, желание, которое нельзя не выполнить.
Чего ждать, если из "Книги всеобщих заблуждений" узнал о наличии у человека припрятанных малых срамных ноздрей.

Третий день пути это первый кризис. Кто-то воскрес, а ты не знал, что он умер. Кто-то, наоборот, попахивает Лазарем четверодневным. Как пошутил некто в ответ на слова "интересно, как мы будем выглядеть в ваши годы", - "придется долго копать, чтобы узнать, как вы выглядите". Или не знали, что во времени тело портится, и лучше сразу в холодильник. Вот и жалобы, что денег нет. Струнить обслугу нельзя, разбежится, уговаривать тоже, возомнит. Молча выслушать и двигаться вперед. Даже те, на кого можно положиться, не прочь положить, но, как пишет Алданов, "в масонских кругах недовольны", и они молчат.
Из-под туч свет по-особому яркий, словно неземной, по нервам бьет. От тучного и сырого телосложения, как у петербургских столоначальников, тоже надо избавляться. Время, в отличие от пространства, дико и переменчиво. Даже в прорехе на человечестве в какой-то момент видна мировая столица, хотя на ощупь и чистая метастаза, тут же рассасываясь в отсутствие навыка к удержанию восторга.
Хроно- и нейрография причудливо переходят друг в друга. Еще в рококо были путешествия на остров Цитеру, к революции и потрясениям эти острова всплывают из омывающего мозг Океана. Одиссей путешествовал, глухо плутая во времени после войны. Чем сочинять свое, надо, покопавшись в памяти традиции, отыскать своих. Раскопать свою идею, что путешествие Одиссея длилось те самые сорок посмертных дней, и что у Гомера слабый оттиск занебесной топологии, откуда герой и был чудом выброшен на Итаку.
Спрямим личное свое время, сбив его с суточной, недельной, годовой колеи и сделав невозвратным. Тогда, держась за невидимую нить, может, и выйдем из пространства, кажущегося неизбывным, и окажемся в ином. Главное, не терять духа, терпеть, двигаться вперед, благо, время само несет тебя. Все же оно не число и мера, а ожидание и прислушивание, не хочется говорить страх Божий, но разве нет? В клетках зоопарка атеисты не найдены, доложил, проверив, генерал Эйзенхауэр.

Быстрый ритм прозы может ускорить кровоток анемичного организма. Выравнивается пониженное давление бледных упырей и поганок. Футболистам, прежде чем выпустить на поле, читают вслух Генри Миллера. Северная осень требует витаминов. Довлатов с такой силой поддерживал тонус своих книг, что потом пил без просыпу. Искусство не дремлет. Будь добр быть бодр.
Родившиеся на равнине не терпят однообразия. Время ведь не само по себе, оно надуто людьми и предметами, в нем проросшими, рвущимися наружу. Время нас дрессирует, как собачка, которую надо кормить и выгуливать. Перестав заниматься крестьянским трудом и скотоводством, раскулачив евгеников и генеалогов, мы разучились разбираться в людях, их повадках, породистости, правильном телосложении. Какой рачительный хозяин стал бы надумать им брюхо пивом, отравлять никотином, доводить до скелетообразия, а потом сбрасывать в общие могильники, посыпая гашеной известью. Есть же разница между Божьей тварью и скотами. Но не для скотов и гадин.
Пытаешься разгадать эту странного вида Москву, этих рассеивающихся от взгляда людей, привычно матерящихся в руль, в прохожих, в телевизор мать их, взбадривая вялую свою выхухоль, даже жаль их, чего путник по времени делать не должен. Наблюдать наблюдай, а позволять себе нет. Замеморил червячка, покемарь.
Археология времени что сидение в степи перед курганом, - то ли Трою ищешь, то ли Божью пятерню. Все прошлое происходит сейчас, в момент, когда мы о нем вспоминаем, читаем, познаем, ностальгируем, пропуская меж ушей и пальцев.
Стало попадаться на глаза больше побитых машин, но люди на вид были еще сытые, с валиками жира. Многие даже мечтали похудеть, взвешивались, обдумывали диеты. По радио говорят: жизнь налаживается, скоро опять будет весело, хоть не сразу и не всем. Даже врагов перестали искать по улицам, как только улицы перестали убирать. И было ясно: хочешь умереть предпоследним, иди служить в милицию, в ФСБ уже не возьмут. Подлые давно встрепенулись, нынче идут предусмотрительные в выживании.

Вслушиваясь в течение времени, подспудно ждешь конца света. А тот не наступает. Вслед за идеями попрятались факты. Тишина. Тучи, холодно, ни дождя, ни истины. Ждать - самый верный способ не дождаться.
Что видит путешественник. Ему не до пейзажей. Тут выставить охрану, там взять анализ почвы. Появляется группа туземцев, но, увидев ружья, растворяется в мареве. Если равнина однообразна, то клонит в сон. На горном плато не хватает кислорода и все как в тумане. Гостиница пыльная, из-под матраса разбегаются тараканы, застывают клопы. Собака бросается дружить, с нее сыплются блохи. Заграницей кругом враги или одни русские, которые всем недовольны.
Раньше думал, что в книге должны быть одни фотографии, а текст это лишь большие подписи под ними. Книги вообще будут только авторские, индивидуальные, каждая на свой салтык. К примеру, "Дом Адмони", "Бюджет Достоевского", "Петя в гостях у Васи" (Петр Петрович Семенов-Тян-Шанский на Васильевском острове), "Г-н Голядкин", "Сердце и кардиология в СПб. середины XIX в.", "В гостях у Розанова", "Среди коллекционеров", мало ли. Те, что ныне, - позор, прошлый век, насмешка над смыслом, полиграфический нонсенс. Но фотографий и так слишком много. Для начала идешь вслепую, в том, что не видно, прислушиваясь.
Для начала вынуть из головы чип, по которому идут свежие новости. Жертву майора Евсюкова призвали в армию (тут же отсрочив), Митя Кузьмин на львовском форуме ударил ногой гомофоба-бандеровца, Путин недоволен дороговизной олимпийских объектов, в фонде "Екатерина" выставка портретов, руководство Саяно-Шушенской ГЭС готовят к посадке в Шушенское, Сокольникам 130 лет, в Москве 80 памятников Ленину, не считая трупа, приезжай в Германию помочь по хозяйству, на ВВЦ крутится сломавшееся колесо обозрения, ребенку Байсарова надо лечиться, роман Дэна Брауна побил рекорд скачивания с торрентов, с "Антисоветской" шашлычной (напротив гостиницы "Советская", ныне "Яръ") Митволь по приказу члена политбюро Долгих снял вывеску, вышла третья версия Google Chrome, фрейдлента предупреждает: она опасна для вашего здоровья...
Какой шумный город. Век бы провести в нем, времени не заметив. Пока путешествие идет в нормальном темпе. Но на длинной дистанции главное дыхание.

Время, в отличие от пространства, еще не все открыто, поэтому резонно отправиться в экспедицию туда. Путешествуя во времени, поневоле обретаешь себя более старым, чем вышел в дорогу или сто метров назад. Идешь навстречу себе, к границе, где нас нет. Весь в пыли мыслей, забот, неудач, болезней, иллюзий, с худой торбой непрочитываемых текстов. Что за версты полосаты попадаются одне?
День складывается из нескольких слоев: дел, общения, накопившихся долгов, неотвязной вины, погоды, самозабвения, пестрой памяти и - неощутимого дыхания новизны, приносящей то чудо, то катастрофу. Вехи - спорт по телевизору: то футбол, то хоккей, "Спартак" идет в гору как перед демократией, то Формула-1, то баскетбол, можно и шахматами пробавляться по пять часов в live-режиме интернета. А ведет ли календарный день в прорыв фронта - вопрос; так ведь иного нет.
Дон Кихот вновь пускается в путь, но уже без Санчо и никаких Дульсиней. Книг много и все по диагонали, - сейчас некогда, потом перечтешь, главное, уловить общую картину. Письма Аполлона Григорьева, последний роман Тургенева, "Введение в философию" Ясперса, повести Вагинова, Заяицкого, "В Нью-Йорк и обратно" Генри Миллера, переписка Чехова с Потапенко, мемуары Нины Воронель, воспоминания о драматурге Островском. Зачем читать философов, пишет Карл Ясперс, если сам не философствуешь; так и оставляешь за собой склизкую, как понос, дорожку трансцендентной своей свободы.
Тут и погода, и бормотанье ночного сторожа, - ведь ночь наступает все чаще, все быстрее. Люди спят чересчур много. Хватит подремать, сидя на верблюде, на заднем сиденье автомобиля, десять минут на диване под шорох "Эха Москвы". И так потерял много времени, слоняясь меж людьми.
Если пустился в путь, то, во-первых, тебя уже не достать, а, во-вторых, нельзя смотреть вниз, под ноги - сверзишься, а начинать каждый раз заново уже поздно.

Вот еще история. Весной мне позвонили из «Новой газеты», сказав, что у них затевается с Альфа-банком долговременная рекламная акция. Советовали написать серию статей о деньгах, - выбираешь монету или купюру и на трех страничках рассказываешь о времени, когда она была в цене, о ее золотом наполнении, что на нее можно было купить, как она отражена в литературе и культуре, о внешнем виде и многом чего еще. В таких случаях легче написать, чем объяснять, почему это бред собачий, требующий за бесплатно невероятных усилий.
Проглядев интернет, узнал, что, кроме науки о монетах - нумизматики, есть бонистика, наука о купюрах. Что нужных синтетических материалов нет вовсе и надо перелопачивать груды материалов. Предложив это специалисту, выпускающему журнал по бонистике, получил ответ, что ему придется снять на неделю всех сотрудников, чтобы они занимались только этой работой.
К тому же в редакции, заказав статью, сказали, что заплатят не обычные копейки, а целых сто евро за полосу (за счет Альфа-банка). Обычное для наших дней безумие, от которого я хотел отказаться, да вспомнил замечательное стихотворение покойного Алеши Парщикова про вид на Кремль с картинки трех рублей, да и написал памяти его эту статью.

( Read more... )

Статью мусолили несколько месяцев. В редакции она понравилась, но говорили, что в Альфа-банке тянут, якобы нет человека, который принимает решение, все уехали в отпуск, что-то еще. Все ясно. Я льстил себя мыслью, что для банкиров слишком нетривиально написано. В «Новой газете» считали, что их лоханули несуществующим рекламным проектом, чтобы обезвредить в неприятной для «Альфа-банка» ситуации, о которой газета иначе бы написала.
Обыкновенная история, как сказал классик. Чем дальше, тем все более обыкновенная.

Отвлеченная любовь к людям чаще всего означает любовь к себе, определил Достоевский. Любите себя, прежде чем любить ближнего как самого себя, отполировал определение Ницше.
Сохранять разум бодрствующим перед лицом противящегося абсурда и безумия, посоветовал доктор Ясперс. Поскольку от однообразия душевного пути засыпаешь, покачиваясь на верблюде, и уже хочется вон отсюда, куда подальше.
Так ищешь locus standi - точку опоры, последний рубеж, где можно было бы закрепиться. Мы окружены сонмом малых причин, каждая из которых достойна монографии, чтобы нам было чем занять себя, но руки не доходят, свежие впечатления сбивают с толку, дети за окном шумят на прогулке детского сада, потом возвращаясь из школы, и тут же, когда стемнеет, собираясь в песочнице и крича матом с девушками-самобранками. Из года в год.
С возрастом обретаешь естественный скепсис: когда мало зубов, любой энтузиазм оборачивается разбрызгиванием слюны. А уравновешенности точек зрения помогают жировые накопления организма. И тяга к перемене мест продолжена переменой книг, и все хорошие.А во мраке светит лампа накаливания коллективных заблуждений.
Потому святые - единственные, на кого не распространяется презумпция невиновности, говорил Джордж Оруэлл. Так им и не надо.